Послеродовая депрессия и письменные практики: личное=профессиональное, часть 1

Я читаю книгу Луизы Десальво «Письмо как способ исцеления» (Writing as a Way of Healing), и там я натолкнулась на фразу, заставившую меня задуматься. Вот эта фраза:

«Депрессия — это нерассказанная история».

У меня это вызывает достаточно сильный личный отклик. Этой весной я впервые столкнулась с депрессией, настолько выраженной, что она очень мешала мне жить так, как мне нравится, и действовать в соответствии со своими лучшими намерениями. Мне понадобилось три месяца, чтобы вернуться к состоянию, которое я для себя считаю «нормальным», «хорошим». Одним поворотным моментом на пути преодоления депрессии для меня было найти ту историю, которая не рассказана, и рассказать ее — записать, в данном случае. Другой поворотный момент — вписать мои личные переживания в более широкий контекст, используя данные научных исследований.

У меня практически ни на что не было сил, и мне пришлось выбирать, какими проектами продолжать заниматься, а что «поставить на паузу». Меня хватало только на заботу о семье и на учебу. Я не отказалась от учебы, в частности, потому, что знала, что она будет иметь для меня и терапевтический эффект. Мы тогда проходили «Метод Пеннебейкера и исследования письменных практик» и прорабатывали, одно упражнение за другим, руководство Пеннебейкера по экспрессивному письму для преодоления травмирующего опыта (Writing to Heal). В начале по классической инструкции — четыре дня подряд по 20 минут в день пишем о событии, связанном с сильными чувствами, о котором и о которых мы никому не рассказывали, — потом опробовали разные модификации инструкций и смотрели, что для нас лучше всего работает. (В этой книге Пеннебейкер приглашает читателя занять позицию исследователя собственного опыта, это мне очень импонирует.)

Мне было важно, что писать можно как о «самом тяжелом событии вашего детства», так и об «актуальных сильных чувствах», так и о «травмирующем событии, которое может случиться с вами в будущем и вызывает у вас в настоящем сильные чувства, о которых вы никому не рассказываете». Я как раз тогда ждала результатов генетического анализа своего сына — умрет ли он тяжелой и медленной смертью, не доживя до 20 лет, или будет жить, если ничего страшного не случится, долго и счастливо, принимая трижды в день лекарства, как сейчас? «Нутряное чувство» — материнская интуиция — подсказывало мне сразу, что все будет наилучим образом (из возможных), но все равно, ожидание результатов вызывало сильную тревогу. Я написала об этом в первый вечер; на следующее утро мы получили результаты, и моя материнская интуиция получила подтверждение. Написав накануне о своих страхах и о своей любви к сыну, я смогла оценить, какого размера гора свалилась с моих плеч. Дальше у меня весь день шел «внутренний процесс», я возвращалась к тому, что из нерассказанного теперь стало наиболее актуальным. Во второй день я написала историю о другом событии (темы можно менять и каждый день писать о новой, или об одной и той же, как чувствуется более правильным). Третий день, по данным исследований, самый тяжелый. Я писала о текущих переживаниях, о бессилии, беспросветности, тоске, гневе и ужасе. Закончив 20 минут письма, я стала писать рефлексивный отклик, как было задано, и смогла взглянуть на свои переживания со стороны. Включились профессиональные знания, и я сказала себе: «Посмотри-ка, когда ты видишь такие речевые паттерны в текстах других людей, ты делаешь вывод, что у написавшего, возможно, обострение депрессии. И что ты тогда им рекомендуешь?..» В четвертый день я писала о том, чего депрессия лишает меня, что я хочу себе вернуть. Я составила «план работ» и следовала ему, пока депрессия не отступила.

Мне было важно справиться с этой депрессией как можно быстрее, потому что я знаю, к каким последствиям она приводит для ребенка. Она делает маму недоступной для ребенка, и в результате у него повышается в дальнейшем вероятность поведенческих проблем, трудностей в обучении. В подростковом возрасте у тех, кто вырос с мамой-в-депрессии, вероятность расстройств эмоциональной сферы (тревожных расстройств и депрессии) больше чем в три раза выше, чем у тех, кто вырос со здоровой мамой. Не говоря уже о том, что папа, живущий с мамой-в-депрессии, тоже может заболеть депрессией, и ребенку от этого, естественно, только хуже…

Каждый день я возвращала себе немного «территории своей жизни». В частности, я «провела инвентаризацию»: есть ли что-то, что депрессии не удалось у меня отобрать? Оказалось, что знания и умения, связанные с поиском и анализом научных данных, депрессию не заинтересовали. Поэтому я задалась вопросом: а депрессия ли это? Если это послеродовая депрессия, то где она была раньше, до того, как моему сыну исполнилось семь месяцев? Вроде же она в большинстве случаев наступает в первые недели после родов…

В учебном блоке, посвященном исследованиям письменных практик, мы должны были найти и проанализировать исследования экспрессивного письма по Пеннебейкеру, проведенные на интересующем нас контингенте испытуемых. Я нашла два исследования, проведенных на мамах новорожденных и грудных детей, и в них — сведения, расставившие для меня все по местам.

продолжение следует

Послеродовая депрессия и письменные практики: личное=профессиональное, часть 1